Дед Иорма и Таня Булановы с Филиппом
Молодожены Иорма и Таня Булановы в квартире на Б. Разночинной ул., Ленинград, 1949  Токсово, 1953. Алеша с отцом Иормой у бабушка Ани, вернувшейся в родные места из Якутии  Токсово, 1956. Алеша с мамой и бабушками  Сестрорецк, 1962. Маша Каганова на руках у мамы с бабушкой и дедом  Сестрорецк, 1960. Братья Володя и Миша Кагановы  Сестрорецк, 1962. Лиза Кагановa с дочкой Мaшей  Заполярье, 1968. Маша и Катя Кагановы в детском саду  Сестра Катя в Дивеево, 1998 Святотроицкий Серафимо-Дивеевский монатырь (город Саров)  Ирья Тюрнева (сестра Иормы Буланова), ее сын Николай и брат Ирьи, прибывший из Швеции в Ленинград для встречи с родственниками, около 1970 г.  Токсово, 1969 Бабушка Анна Буланова (Тиснек) и ее племянницы Ирья и Марта  1880 год Прадед и прабабка Алексея Буланова |
Из письма Татьяны Георгиевны сыну Алеше... Весной 1949 года мы с папой закончили наши институты: я -- им. Покровского (педагогический), а он -- учительский, двухгодичный, по специальности математики и физики. Его направили на работу в Дибуны -- это недалеко от Ленинграда; он стал каждый день ездить на работу на поезде. Меня сначала направили завучем в образцовую школу на ул. Мира, но когда директор узнала, что я беременна, то она отказалась от меня. Тогда меня послали экскурсоводом в музей Ленина (это в Мраморном Дворце) -- там мою беременность не заметили. Ты родился, как известно, в ноябре, я с тобой побыла только один месяц, и пошла работать, а моя мама нашла тебе няню -- Маню. Маня жила у нас в комнатке при кухне (где теперь ванная). У Мани не было ни пенсии, ни прописки, т.к. в войну она была в оккупации. Мы платили ей 15 руб. в месяц, и кончено , она с нами питалась -- по тем временам это было неплохо. Мы с папой получали по 60 руб. в месяц, а моя мама - 50 руб. (точнее -- это были 600 руб. и 500 руб., т.к. это было еще до Хрущевской реформы). В общем -- жизнь налаживалась. Лида (сестра) работала врачом в Пыталово, Псковской области; уехать оттуда она не могла - нельзя было уволиться. В феврале 1950 года отца вызвали в Большой Дом и потребовали покинуть Ленинград -- выехать за 101 км. Это было очередное ужесточение правил прописки для имевших судимость. В результате он оказался в Тихвинском районе, за с. Новинкой, в семилетней школе, в деревне Крючково -- там нашлась для него нагрузка по математике. Мне в облоно пообещали работу директором Пикалевской школы -- я была историком, и еще партийная!, -- но только с нового учебного года, а в Крючково были только часы по немецкому языку. Твой отец без нас очень скучал, и я согласилась на эти часы в 5-м классе. Дура была несусветная! Ведь я немецкий учила только в школе, еще до войны, а в институте пошла учить французский. В общем, это была еще та "Педагогическая поэма"! Удивляюсь, как меня не отвернуло вообще от педагогической работы на всю жизнь. Уволилась я из музея, взяла тебя в охапку -- няня Маня тоже согласилась ехать со мной (думаю, у нее было безвыходное положение), и отправились мы по морозу да по снегу в Тихвин (райцентр), где нас встречал твой отец. Автобусы в Новинку не ходили, надо было искать попутную машину. Ее нашли только под вечер, когда стало уже смеркаться. Няня Маня с тобой устроилась в кабине , а мы с отцом - в кузове. Где-то посередине дороги машина остановилась -- то ли что-то забарахлило, то ли водителю надо было выйти, не знаю. Маня очень испугалась. Она всю дорогу дрожала от страха, а когда водитель вышел, она собралась удирать с тобой в лес. Только она занесла ногу на ступеньку машины, как почувствовала тяжелую руку на своем плече, и грозный окрик -- "Ты куда, старуха?". Доехали мы эти 30 км. уже где-то к ночи. Кто-то разбудил председателя сельсовета, раздобыли лошадь с санями -- до Крючково было еще 3 км через замерзшую реку Пашу -- и отправили 16-ти летнюю девчонку с нами кучером. Какой из нее кучер, да еще ночью! Посредине реки она сбилась с дороги, сани перевернулись, и мы все оказались в снегу. Общими усилиями поставили сани на место -- хорошо, что лошадь не распряглась -- и добрались до места. Не помню, где мы провели остаток ночи, а с утра нас определили к крепкой старухе на постой. Изба у нее была поделена перегородкой, но не до потолка. Мы втроем поселились в одной половине, а няня Маня с Дуней - в другой. Когда мы валялись в снегу посредине реки Паши, ты даже не проснулся, а было тебе от роду пять месяцев. В этой деревне мы прожили до конца учебного года, а в конце июня получили назначение в Пикалевскую средню школу. Я - директором школы, часов по истории для меня не нашлось, а папа получил полную нагрузку по математике и физике, плюс воспитательная работа. В Крючково мне запомнился такой эпизод: в апреле, когда еще не растаял снег, а на солнышке было тепло и сухо, я вынесла тебя в кроватке и оставила у завалинки, чтобы ты спал на воздухе. Ты был очень красивый - одет в шерстяную ажурную распашонку, такой же чепчик и тапочки -- это тетя Лида прислала тебе в подарок из Пыталово. До того я одевала тебя в кофточку, сшитую из старого шерстяного чулка, больше у нас ничего не было. Спал ты на солнышке, и вдруг -- няня бежит с криком ужаса, и зовет меня. Оказалось, что у твоей кроватки стояла хозяйская корова , и с удивлением тебя разглядывала, а няня решила, что бодается. Дуня потом очень смеялась, ведь корова, а не бык с корриды. Итак, переехали мы в начале июля в Пикалево. Это лето запомнилось мне, как очень счастливое. Зарплата мне уже шла, а работы большой еще не было. Начала я строительство дровяного сарая хозяйственным способом (т.е. можно было оплатить рабочим наличными деньгами), и поручила эту работу отцу - был небольшой приработок. Недалеко от деревни была лесная вырубка, и отец ходил туда собирать лесную землянику. Школа помещалась не в самом поселке, (где был цементный завод), а немного в стороне, в старом помещичьем доме. Вокруг был прекрасный старый парк. Под обрывом текла студеная речка, в которой водилась форель. Сначала мы жили на временной квартире, а потом нам освободили директорскую, вернее, это был дом из 3-х комнат и кухни: одна большая комната (около 20 кв.м.) и две поменьше. В этой квартире ты и сделал свои первые шаги, в 10 месяцев. Хорошо помню, как в одном конце комнаты стояла няня Маня и держала тебя сзади подмышками, а в другом конце стояла я, протягивала руки и манила тебя. Ты перебирал ножками, тянулся ко мне, и вдруг оторвался и побежал, качаясь. Я тебя подхватила, радости и счастью не было конца. Как-то осенью в наш магазин завезли соленую кету. Нам сразу просигналили об этом, и папа принес домой целую рыбину - около 2-х кг. Мы отрезали от нее ломти и ели перед обедом. Няня Маня возмущалась тем, что мы едим ее как бы зря, т.е. без гарнира, и стала иногда называть нас с некоторым сарказмом "господами". А тебя она любила очень сильно, целовала твою ручку, и называла "мой командир". Рано ты научился ей командовать: одно из первых слов, (кроме "мама, папа" и няня") было слово "дай". Я из-за этого огорчалась, боялась, что ты вырастешь эгоцентристом, старалась учить тебя больше говорить "на". Всегда, когда в доме появлялось что-то вкусное, демонстративно давала это сначала бабушке, маме , отцу, а потом тебе. Итак, начался учебный год благополучно, няня Маня готовила нам обеды, ты рос и не болел. Развлекался ты сидя в кухне на полу, и забивал в пенек гвозди -- это было твоим любимым занятием. На свою беду я отбила у цементного завода каменное здание под школу, в котором помещалось ремесленное училище. В старом школьном здании было очень тесно - работали мы в три смены. Отец простудился, не вылежал дома, да еще на захотел отменять лыжную прогулку с ребятами, которую те очень ждали. Долго болел, и стало ясно, что надо проверять легкие. Он дотянул до весенних каникул и поехал в областную больницу. Диагноз поставили - туберкулез легких, каверна. Конечно , причины этого были глубже - война, окружение, снежные окопы, холодный карцер в лагере, куда его бросали за то, что отказался стать 'стукачом', - все это с последней простудой привело к такому результату. Для меня стало ясно, что оставаться в Пикалево нельзя - рядом был цементный завод, пыль даже на листве - для туберкулеза очень вредно. Второе мое лето - постоянные слезы, хождение по врачам, поиски работы. Отца лечили (паском), работать в детской школе запретили, хотя он и не выделял туб. палочек. Но жить как-то надо было. Трудно было подобрать работу - мне в дневной школе, а отцу - вечерней (там можно было работать), и все это еще за 101 км. от Ленинграда. Нашли нам место в дер. Торковичи: мне - директором 8-ми летней школы, а для папы обещали открыть вечернюю школу при стекольном заводе. Школу так и не открыли, и весь этот год отец не работал. Оформили ему инвалидность и определили пенсию - 150 руб. в месяц (т.е. 15 руб.). Как раз столько мы платили няне. Она с тобой до октября жила в Ленинграде. Видимо она не хотела ехать к нам, и настраивала тебя на это: помню - осень, железнодорожные пути, я бегу к тебе навстречу, а ты поднимаешь камешки с земли и бросаешь в меня. В Торковичах мы прожили до апреля, потом меня перевели в дер. Волосково - туда даже автобусы не ходили - это было уже по моей вине... П.С. Я не знаю, рассказывал ли тебе отец о делах, связанных с его судимостью, если хочешь, я тебе все опишу подробно. Первый раз он мне рассказал об этом еще в Куокколо, где мы с ним познакомились, потом он много раз возвращался к этой теме. Бывало, купит маленькую водки, мы с ним сядем в Токсово на кухне вдвоем, и он все рассказывает, и рассказывает... Приходила Танечка, принесла 350 руб. за февраль. Цены за последние два месяца (январь-февраль) выросли в два раза: масло слив - 64 руб., мясо - 45 руб.,. сыр - 70 руб., Крепко Вас всех обнимаю, - Мама. |
